Статья подготовлена по материалам лекции Валерии Рубино — психиатр, гештальт-терапевт, преподаватель и тренер Итальянского гештальт Института (Gestalt HCC Italy), 2025 г.
Вступление: от травмы к диссоциации
Лектор напоминает вчерашние выводы: детская реляционная травма и комплексная реляционная травма у значимой части пациентов клинически проявляются через диссоциацию. Диссоциация понимается как творческий акт приспособления: чтобы сохранить значимые отношения, человек бессознательно «размыкает» и «выносит за скобки» части опыта, которые не удаётся интегрировать.
Отсюда — «жизнь на уровнях сцепления»: эмоциональные воспоминания остаются «в теле», не ассоциируясь с сознанием, но поддерживая намерение к контакту (движение к матери/значимому Другому).
Цитируется мысль (через Ясперса): жемчужина — это шрам устрицы — симптом как след и одновременно как попытка исцеления.
Повторение паттернов: не (только) выбор «похожего партнёра»
Да, иногда человек выбирает партнёров, напоминающих материнский стиль. Но чаще происходит иное: гиперсенсибилизация и дизрегуляция приводят к повторению реляционных паттернов вне зависимости от того, какой партнёр рядом.
Объяснение
Ранняя имплицитная память (телесная/аффективная, амигдала) «складирует» нерегулированные опыты. В настоящем слабые, даже подсублиминальные стимулы (запах, тон, пауза, звук) реактивируют их и запускают волну дизрегуляции.
Мини-сцена: «звонок терапевта»
Терапевт, извинившись, отвечает на важный звонок. Достаточно отрегулированный пациент это выдержит, хотя и недовольно. Пациент с ПРЛ (пограничной организацией), имея в теле память о недостижимости/отвержении, быстро активируется, злится, нападает. Это не про «плохого терапевта», а про перезапуск древней памяти.
Биология: kindling
На нейробиологическом уровне описывается феномен kindling — фундаментальная гиперактивация на стимулы у и без того чувствительной психики. Итог: дело не в «похожести партнёра», а в избыточной сенсибилизации, которая вынуждает человека воспроизводить прежние стили отношений даже с «непохожими» людьми.
Терапевтическая связь как связь привязанности (и место репарации)
Отсюда вытекает главный инструмент: сама терапевтическая связь становится связью привязанности и пространством репарации. Цель — увеличивать регуляцию, опираясь на эстетическую чувствительность терапевта: улавливать довербальные, телесные колебания возбуждения на границе контакта и отвечать им.
Практика «здесь-и-сейчас»: как действовать при вспышке
«Что я сейчас чувствую?»
«Ты кажешься очень злым. Мне жаль. Ты прав — в твоё время/пространство я сделал другое».
Признание не отменяет временных/контрактных границ.
Критично: пунктуальность и предсказуемость
Для пациентов с ПРЛ опоздания/срывы — не «мелочь», а повтор отказа. Ещё одна частая ошибка — прийти «взвинченным» и сделать вид, что ничего не произошло.
Простое и честное «прости, я ошибся» уже терапевтично.
Почему «они не уходят»
Невротический пациент, встретив повторные опоздания, чаще скажет «прощайте». Пограничный же «застревает» в знакомом сценарии: остаётся, борется, конфронтирует. Поэтому надёжность, ясность и прозрачность — уже интервенции.
Виньетка: «мамино пальто» и смена нарратива
Пациентка вспоминает детство: мамы почти не было (работала), оставались пустота и рана; она носила мамино пальто, чтобы чувствовать запах. Работа шла вокруг постоянства объекта: отсутствие ≠ исчезновение.
С «взрослым» уровнем личности удаётся перепридать смысл: мама работала — тоже форма заботы, учитывая отсутствие отца и нужду в деньгах. Нарратив смещается: девочка с пальто — больше не единственная история о себе.
Но это становится возможным после насыщения «висцерального» уровня опыта — сначала телесно-аффективная валидизация, потом переосмысление.
Трудные случаи и парадоксы сексуальности
Отмечается парадокс: у некоторых пациентов сексуальность становится способом оставаться в отношениях (удерживать связь любой ценой), даже если в истории есть злоупотребления. Сложность для команды — как защищать и поддерживать движение к «нормальности», не воспроизводя травматический круг. (Приводится запутанная история пациентки из психиатрического сообщества; акцент — на сложности дифференцировать реальность, защиту и потребность в связи.)
Синтез: «между психозом и неврозом»
Опыт пограничной организации — между психозом и неврозом:
Проверка реальности сохранена, но изменена
Симптом эгосинтоничен
Нет подлинной осознанности болезни
С опорой на Кернберга:
Речь не только о ПРЛ как диагнозе DSM-5, а о спектре личностных расстройств (особенно кластер B, но и шизоидное, избегающее) с общей «триадой»:
- 1. Диффузия идентичности (по-гештальтовски — размытие границ Я/Другой)
- 2. Массивные защиты
- 3. Частично сохранённая проверка реальности
Ключевой клинический маркер — диссоциация (деперсонализация, дереализация, спутанность, аффективная плоскость/перегрев на нейтральном содержании). Увидев диссоциацию, мы обязаны думать о травматической истории (ЛР может быть, а может и нет — но травма почти всегда есть).
Травма «человеческой руки» vs. катастрофы
Различаем:
Катастрофы/стихии
Гиперактивация (ПТСР: тело «всегда настороже»)
Травма, причинённая людьми
И гиперактивация, И диссоциация
На практике возможны смешанные картины (например, война): ПТСР-симптомы сосуществуют с диссоциативными. Важно помнить: диссоциация особенно связана с реляционной травмой.
Ранняя реляционная травма и мозг
Первый уровень — инфантильная реляционная травма (А. Шор)
Дефект настройки «мать—младенец» (правое полушарие/тело-к-телу) лишает ребёнка опыта ко-регуляции. Мать не распознаёт страх, не успокаивает — ребёнок не учится регулировать аффект. Часто рядом есть компенсаторы (отец, бабушка), но при большей тяжести возможны нейробиологические повреждения (уязвимость систем «амигдала — префронтальная кора», трудности связности и торможения).
Второй уровень — комплексная реляционная травма
Пренебрежение, психологическое/физическое/сексуальное насилие.
Имплицитные следы не вербализуются («не помнит — но тело помнит») и активируются в настоящем, создавая «необъяснимые» реакции.
Почему «всплывает» в подростковом возрасте
Подростковый период — время тела: половое созревание, сексуальная ориентация, выход за пределы семьи. Диссоциированное возвращается и становится видимым:
- — употребление психоактивных веществ/алкоголя,
- — пищевые расстройства,
- — тотальная телесная экспрессия (вплоть до «корпуса татуировок») как попытка «написать» тело и границы,
- — соматические жалобы.
Личность — «главная сцена» именно здесь: формирование самоидентичности обнажает хрупкость раннего фона.
Групповой процесс и тема доверия
В дискуссии подчеркивается: формирование доверия требует времени и «проявления» — иногда группа переживает состояние диссоциации, пока фигура темы (например, недоверие и передача ответственности другому) не оформится. Важно разделять ответственность, позволять себе передавать функции (не «всё на себе»): это тоже работа с фоном.
Инструменты работы: «эстетическое знание» терапевта
База: прозрачность, честность, предсказуемость, тепло. Эти пациенты «чуют фальшь», поэтому важно считывать имплицитные раны и регулировать вместе.
Лектор формулирует три шага развития реляционного эстетического знания:
Синхронизация
Эмпатически «поймать» то, что рождается на границе (телом и эмоциями); проверить словами: «Ты кажешься испуганным…»
Резонанс
Распознать, что это делает со мной: трогает? злит? пугает? Возвращать в поле в форме, посильной пациенту (иногда невербально — жест, ритм, пауза).
Видеть красоту
Неизменно замечать ресурсы и резилиентность, помнить: даже симптом — творческий акт в сложном поле.
Вывод
Диссоциация при пограничной организации — не поломка, а творческая адаптация к перегруженному и небезопасному полю. Помощь строится не на «исправлении симптома», а на репарации фона через надёжную привязанность, честность и предсказуемость, телесно-аффективную синхронизацию и резонанс, и постепенное переосмысление нарративов — когда «висцеральное» уже услышано и поддержано.
